ПЯТИЛЕТКА ПЕРВАЯ. 1985-1989 гг.

- Приехал я на завод, был 1985 год. Представлять меня коллективу вместе со мной приехал на предприятие замминистра химической промышленности  по кадрам Бородин, секретарь обкома партии по промышленности Калинин, были люди из облисполкома, директора соседних предприятий, все службы заводоуправления. Собрали всех в актовом зале и меня представили и городу, и руководителям. Этим, я хочу сказать, показали значение «Тольяттиазота» и для города, и для области, и для страны. Я изложил свое представление о том, что будем делать. Правда, что-то там с микрофоном было неладно, по-моему, участники того собрания меня плохо расслышали. Был еще и Владимир Михайлович Закревский, который строил завод. Хороший мужик, я его просил: ты иди ко мне: сам ошибки сделал, сам и будешь устранять. С моей помощью, конечно. Мне же успевать тяжело одному.   Но он не пошел. И тогда я обратился к Орлову Анатолию Александровичу, главному инженеру ГИАПа, и  Киселеву Геннадию Ивановичу, главному механику главка с вопросом: а вы бы пошли сюда, в Тольятти, директорствовать? Они ответили мне единогласно: ни за что! Тут бесполезное дело, проект сырой, исполнение тоже не блестящее. Нет, ни за что.

И уже на следующий день  я приступил к работе. Директорские дела я принимал у Юрия Николаевича Буданова. Начальником производственно-технического отдела был Скрябин  Герман Дмитриевич. Соловьев Георгий Николаевич был  главным механиком. Он, кстати, с этого года опять с нами, принят на работу. Неля Петровна Борисенко, Галина Абакумова – это были грамотные специалисты, добросовестные. Абакумова и сейчас в строю. Соколов Виктор Степанович.

В первую очередь  начал изучать завод, его рабочий персонал, его инженерный корпус, его службы, отделы и подразделения. Изучал агрегаты и оборудование, рассматривал работу цехов и смен, смотрел, в какой ситуации находится предприятие. С налету я не собирался ничего крушить или переделывать. В конце концов, завод проектировали и строили  не посторонние люди. Но годы прошли, нужно было обновление.  Особое внимание мне нужно было обратить на те агрегаты, которые, по сути, тогда уже несколько месяцев были в простое,  не работали. Были такие, которые то и дело приходилось останавливать и вновь пускать.

Без анализа, без понимания, что происходит в цехах, нельзя было приступить к коренной технической перестройке, к техническому перевооружению. Работал  тогда с 6 утра и до 23-00, часто и до полуночи. Никаких норм рабочего времени для генерального директора не было. Алексей Георгиевич Петрищев, тогда министр по производству минеральных удобрений, меня на это вдохновлял.  Я лично знал бывшего министра химической промышленности Леонида Аркадьевича Кастандова, еще по Губахе.  В Тольятти,  с какими бы вопросами я к нему не обращался, он все их решал, и решал оперативно.  Ну, как тут можно было работать «от сих и до сих»? С него тоже ведь требовали эффективной работы предприятий отрасли. Когда бы я не попросил у него встречи – он меня всегда принимал, внимательно слушал, издавал приказы и распоряжения. Это я говорю не для того, чтобы подчеркнуть свою значимость, а чтобы показать заводчанам, что наше предприятие всегда было на виду, с ним и его проблемами считались в центре, ему (и, следовательно,  мне) помогали всем, чем могли. Это, конечно, шло еще со времен строительства большого метанола в Губахе на 750 тыс.т. , где у меня было 12 генеральных подрядчиков и 44 союзных предприятия на субподряде. 121 объект надо было построить. Короче, весь Союз работал на нас. Борис Всеволодович Коноплев, тогда первый секретарь Пермского обкома партии, очень много помогал мне, большое спасибо  ему. И Валентин Иванович Казиолов, второй секретарь, у нас на планерках давал, кому следует, разгон. Да и вообще, могу сказать, что все секретари Пермского обкома партии были на моей стороне, помогали и поддерживали во всем. Хотя с теми, кто мешал ускоренному пуску метанола-750,  я не церемонился. И в ЦК докладывал, не тушевался. А чего было тушеваться? Это же была не моя личная стройка, ее страна начала и мне руководить поручила.

Но и мы класс там показали: за 11 дней запустили производство, которое обычно в мире выводили на проектную мощность 2-3 месяца… Кстати, губахинские химики сейчас уже нарастили мощность того производства до 1 млн. тонн, слава им. Теперь тот комплекс дает по 3 тыс. т. в сутки. Это хороший, рекордный показатель. Владимир Александрович Даут, который называет себя моим  учеником, там сейчас генеральным директором работает.

Ну, а в Тольятти в 80-е годы было немало проблем. Перед тем, как дать согласие на работу в Тольятти, с одним крупным начальником из главка поговорил по душам, спросил, пошел бы он  на комплекс аммиака в Тольятти? Он задумался и отрицательно покачал головой: там ошибок при проектировании и строительстве понаделали море, персонал не готов. Второй агрегат там пускать вообще-то нужно, но его там никогда не пустить…

В общем, уговорили меня пару лет там потрудиться, привести завод в порядок, и, получив очередной орден, отбыть обратно к себе в Губаху.

Инструктор ЦК Валентин Иванович Овчинников меня лично курировал по Тольятти. Он мне давал инструкции говорил: учти, это место-пуп нашей земли. Там, мол, в Тольятти, леса, Волга, Жигулевские горы. Красотища! Я ему верил, шел с желанием. Волгу, правда, я увидел нескоро. Года три, что ли пропарился в цехах, пока вспомнил про отдых на реке. Месяцев десять вообще ночевал в гостинице, пока себе квартиру устроил.  Так что у меня круглые сутки один маршрут был: гостиница-завод, и обратно.

А на заводе было очень напряженно. Почему-то все городские и областные службы, все проверяющие инстанции прямо-таки набросились на меня. Аммиачные резервуары никуда не годились. Там была минеральная вата в изоляции, а сверху дюралюминий. И он от ветхости, от плохой сборки, весь был изодран, висел прямо листами, кусками. Первое мое предписание было: устранить эти безобразия. Как будто до меня никто этого не видел. На компрессорах синтезгаза постоянно «вылетали» лопатки турбин.  И все эти проблемы умалчивались, скрывались от руководства. Вот этого я не терпел никогда, и сейчас не терплю. Есть проблема – доложи о ней и огласи меры ее устранения. А прятаться от разбора – это не по-мужски. Как будто не было инженеров и ремонтников, некому было их наладить по-человечески. Я тут не про свой трудовой энтузиазм говорю, а о том, что мне все время доставались чужие огрехи и недоделки. Ну, видать, судьба такая. Надел спецодежду, и «пошел в народ». Теплообменное, компрессорное и иное  оборудование я знаю хорошо, все-таки дипломированный механик, и стаж большой. Так что мне самостоятельно оценить положение дел не составляло большого труда. Глянул, что творится на котлах-утилизаторах с 6-метровыми трубками…   Там давление 110 атмосфер, плюс температура 460 градусов, а накипи! Естественно, трубки постоянно «горят». Я-то понимаю, что водоподготовка не в порядке, ну а сами  в цехах, что, не в курсе? И никто не следил, не заботился. И Владимир Иванович Истратов, тоже еще за год до меня направленный из «Союзазота» сюда на укрепление, главным инженером рассказывает по телефону, как на ходу промывать лопатки у турбин, чтобы не развивалась вибрация и, как следствие, их разрушение. Я страшно удивился, и понял, почему у них горят котлы на водоподготовке. Как сейчас модно выражаться: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Я-то знаю, что есть норма вибрации,  а здесь было превышение в 6 раз! Как так можно работать?!

Пошел на водоподготовку. Я же ничем не выделялся в массе аппаратчиков, сварщиков, ремонтников. А поскольку в лицо меня на заводе почти никто еще не знал, то я заводил разговоры в аппаратных, курилках и цехах. И мне  частенько все выкладывали начистоту, что я и обсуждал потом на планерках и летучках в заводоуправлении. Посмотрел я на водоподготовке анализы воды, и вижу, что дело плохо. Спрашиваю: «Ребята, как же у вас такая поганая вода, грязь, высокий Ph…» И они стали мне выкладывать все, как есть. Оказалось, что они просто добавляют речную воду, чтобы не останавливать агрегаты.  Такого бескультурья в технологии я еще не видел. Вот потому-то они 7 месяцев не могли запустить колонны синтеза на втором агрегате. Нестабильная температура, сопротивление в теплообменниках. Люди пытались запустить теплообменники с забитыми трубками. Тогда я дал команду эти теплообменники  разобрать полностью. Министр часто беспокоился.  Я ответил в том духе, что если я  эту работу не проделаю, да еще дымососы не устрою, как надо, производство работать не будет. А то, что время на качественный ремонт потратили – мы его в выпуске готовой продукции наверстаем. Так и вышло. Ну, а в те дни, на майские праздники я издал приказ: работать все майские праздники.  Прихожу на завод 1 мая – никого нет. Второго- то же самое. Пришлось мне начальника цеха с работы снять. Посыпались сверху звонки. Оказалось, что он чей-то  родственник. Сам-то он человек нормальный, понял свою вину. А я в этих вопросах сроду не ориентировался. У меня на ответственности завод, и этот завод нужно было наладить, как следует. А кто и кому сват-брат меня никогда не волновало. Ну, характер такой, что я поделаю?

Да, вот так. Прихожу на завод 9 мая – опять тишина, никого на пусковых объектах нет. И мало того, запороли риформинг на агрегате №6, пучок из 500 труб стоимостью в 5млн долларов. Я по тревоге вызвал всех начальников цехов, и организовали круглосуточную работу.  Два месяца мы чистили, по миллиметру, 11-метровые реакционные трубы. Все 500 штук.  И правильно сделали, потому что купить новые трубы нам бы никто денег не дал бы. Не было у страны таких денег. И агрегат мы все-таки пустили.

Эпопея с налаживанием технологической дисциплины на этом не закончилась. Полез я на котлы-утилизаторы. Смотрю: там ремонтники на уплотнениях вместо прокладок, фланцев и прочего используют сварку для трубчатки, что вообще запрещено. Говорю: как это вы так? Они отвечают: а мы всю жизнь так… И спрашивают: а ты кто такой будешь? Я отвечаю: а просто так, интересуюсь.  Да, вот так было. Правда, на планерке потом все наружу вышло, мое инкогнито раскрыли  окончательно. Ну, да не в этом была суть. Суть была в том, чтобы настроить людей на грамотную работу согласно техническим регламентам.

Даже в организации рабочего времени были удивительные провалы: третья, ночная смена, уходила в 7 утра, а подразделения в заводоуправлении, руководство цехах, все службы и подразделения завода заступали в 8 утра. Ничего себе, непрерывное химическое производство, да? Что было, как было, какие технические проблемы случились за время ночного дежурства – никто и знать не хотел.

          Я это сразу же стал ломать. А меня – на ковер в горком: что же ты такое делаешь, у нас график выхода городского транспорта,  а если твои заводские еще с утра поедут, то транспорт не справится… Короче, стало ясно, что нужно организовывать доставку своих работников на  заводском транспорте. Я так и сказал в горкоме: не беспокойтесь, эту проблему мы с вас снимем. И стал арендовать автобусы. И все. Потом уж понял, что это просто была ревность руководителей горкома, потому что меня назначили, у них не спросив, вот как. Потом подключилась гражданская оборона, мобилизационные резервы стали доставать. За ними – санэпидстанция народный контроль. И – предписание за предписанием: устранить, наладить, установить… Короче, появился Махлай, и у них всех наступило крайнее возбуждение. Просто облава. Буквально не давали работать, заставляли ходить по многочисленным совещаниям и заседаниям. А я это сроду не терпел и времени на это жалел.

            Система оплаты на основных производствах, а также и у ремонтников меня вообще поразила: у начальства – персональные оклады независимо от производительности завода. В цехах – тоже полный ажур:  сами агрегат запорют, и сами на его ремонте сидят, аккордную оплату получают. Ну, думаю, тогда в чем у них интерес? В бесперебойной работе установки или в ее останове и ремонте? Ясно, что во втором. И это нужно было  поменять резко и навсегда. Но и при всех новшествах  мы на заводе семь месяцев бились над пуском того самого второго агрегата, о котором предупреждал министерский человек. Из Москвы мне, уже не вспоминая об  отказе в свое время влезать в тяжкое ярмо, отвешивали такие оплеухи, что ой-ей-ей…

Просуммировал я  увиденное и услышанное, и призадумался еще раз: объем работ тянул явно не на год-два. А бросать дело на полпути не был приучен. Догадки меня  не обманули: пока менял подходы к обслуживанию и ремонту взрывоопасного оборудования, пока вводил новые системы оплаты труда, поощрявшие производительный и качественный ремонт, пока придумывал и потом реализовывал в металле свои новшества, пока параллельно организовывал новые, не связанные с основным, производства – то мебели, то кирпича, то бытовой техники -  проскочила первая моя тольяттинская пятилетка. Я же тогда еще не знал, сколько их у меня впереди…

Потом пришло время подумать о ремонтной базе. От нас отделили «Азотреммаш» и «Трансаммиак». Мы эксплуатируем массу оборудования, строим новые производства, а ремонтной базы, кроме цеха 24 с простейшими станками, получалось, что нет. Да и то в 24-м кроили и курочили оборудование, как могли. Это тоже была запрограммированная катастрофа. Что делать? Я в обком. Говорю, у нас в работе тысячи шпилек, а ремонт им делать не можем, «Азотреммаш» - тоже, советует их покупать. Советы я и сам могу давать, но где ж я денег-то наберусь, завод еще весь в убытках. Обком поддержал, собрали совещание, раздали ценные указания.

Но стало меня беспокоить вот что: стараюсь повернуть дела к лучшему, а негативное отношение руководителей служб и подразделений завода нарастает. Им мои действия явно не нравились. Они себе установили персональные оклады, а я становился явной угрозой их благополучию, потому что требовал отдачи, требовал оправдывать высокую оплату. И у нижнего звена, на производстве, были ведены аккордные наряды, согласно которым нужно было не пробег оборудования обеспечивать, а тупо «сидеть» на ремонте. Очень хорошо  получалось: цех стоит, а оплата всем идет. Коммунизм!

А тут еще на седьмой  месяц моей работы рухнул водовод. При такой заурядной аварии у меня в Губахе все это устранял начальник цеха своими силами, своими кадрами. При наличии резервной нитки я, как директор, даже и не знал, какая нитка в данный момент задействована. И тут такая же история. Ну, мне доложили, я приехал, посмотрел, ситуация стандартная: нужно варить аварийную нитку. А ночью аварийный сигнал: завод остановлен, потому что и вторая нитка оборвана. Как, что? Оказалось, что порыв не устранили, почвы тут песчаные, из-под резервной трубы песок вымыло, она и лопнула, провиснув. А дело было зимой, завод обезвожен. Это можно было уже всю зиму долбиться, восстанавливать размороженное по всей территории  оборудование.

Я остался крайним, и понеслось! На заседание партийного комитета завода  пришла Людмила Михайловна, первый секретарь райкома, и предлагает мне выговор. Не главному инженеру, не главному механику, не главному энергетику, не начальнику цеха, а мне. И все голосуют «за». Дальше – больше: в райком, где против чужака тоже все «за». Дальше – утвердить на бюро горкома. В общем, обстановка полного окружения: и на заводе все руководители высшего звена, включая главбуха, все заместители генерального директора - против, и в городе – то же самое. Да еще стали вмешиваться в личную жизнь, подсматривать и подглядывать, что и как я делаю в квартире, какой ремонт и на какие средства. Я их понимал. Люди эти тут всю жизнь жили, друг друга знали, с зарплатой у них было все в порядке, и я им был как кость в горле. Я же стал систему оплаты пересматривать, требуя добросовестного труда, не просто присутствия на рабочем месте. Ну, их местный патриотизм мучил: зачем, мол, нам какой-то выскочка из глухого пермского края, когда у нас своих светлых голов – полон город. Как при таком отношении добиться, чтобы тебя признали? Вот была задача.

       А я еще и занялся положениями о должностях. Ни у одного специалиста или руководителя службы, подразделения такого положения прописано не было. Еще добавил жару, получается. Хотя делал это без всякого иного умысла, кроме такого, чтобы всех стимулировать работать с отдачей. Я каждому поручил самостоятельно на себя такое положение подготовить, а я посмотрю и утвержу. Смотрю, нет, никто и не думает этим заниматься. Я завел тетрадь, где записал обещания каждого по срокам подготовки этих положений под роспись. Никто свои положения не несет. Бойкот, полная блокада. Я – никаких репрессий. И раз, и два, и три приглашаю, записываю новые сроки сдачи тоже под роспись. Со скрипом, но добился этих положений. А потом решил провести тестирование: как человек знает свои обязанности, свою работу.  Я это просто должен был сделать, потому что главным специалистам и начальникам отделов персональные оклады выплачивались, а агрегаты стояли, завод буксовал, в министерстве нас уже склоняли как дежурное недоразумение. И это мне, только что с триумфом запустившему огромное сложнейшее производство в Губахе. Тут меня в курс дела ввела Тамара Петровна Абакумова, она у директора вела все бумажные дела и хорошо ориентировалась на заводе.

В общем, начались на заводе времена перемен, я стал менять главных специалистов. Но что меня особенно тогда поразило, так это поведение  намеченных мной кандидатов на руководящие должности. Приглашаю одного кандидата на место главного энергетика. А он мне первым делом: а что я буду иметь? У нас на Урале таких манер не было. Мы за честь считали, если предлагалось повышение по должности. Поэтому с тем кандидатом не стал разговаривать. Если у человека на уме своя выгода прежде всего, и это когда завод буксует, - с таким мне не о чем говорить. На эту должность был поставлен другой человек. Вот так было, так подбиралась наша команда.

 Я, по существу, тихо-мирно всех поменял. Кроме начальника производственного отдела  Германа Дмитриевича Скрябина. Ну, не смог я этого сделать в отношении человека, писавшего рецензию на мою дипломную работу в институте. И я его попросил идти начальником цеха, пускать седьмой агрегат. Чтобы не так, как было на предыдущих агрегатах, пущенных еще до меня косо-криво, а по-настоящему, чтобы дать продукцию с первой прокрутки. И он пошел. В 1986 году пустили агрегат хорошо, с первого раза и без всяких ЧП. И вывели на полную мощность в 450 тысяч тонн, по регламенту.

А персональные надбавки к окладам специалистов мы убрали, привязали заработную плату к устойчивости технологических процессов.

В  ноябре 1986 года решил я сходить в отпуск. Неделю я поотдыхал, и звонят с завода: на первом агрегате опять проблема, надо его глушить полностью и устранять очередной технологический промах. Фактически полностью разобрать установку. Ну, прощай отпуск, примчался я на завод… Моему заместителю по производству устроил головомойку. Он – в Москву, в министерство и в главк с жалобой на меня.  Ну, после смещения с должности его сторонники помогли ему избраться в профсоюз, там он всю жизнь и проработал. Года четыре тому назад ушел с завода, и даже не попрощался. Чуть не двадцать лет обиду таил, выходит. А зря, в той аварии была его вина. Кстати, тогда, в 1986 году, звонит мне Валентин Иванович Овчинников из ЦК, сагитировавший меня ехать в Тольятти, и расспрашивает о житье-бытье. Ну, видать, прослышал про скандал с остановкой. Я ему говорю: да зачем мне этот завод сдался, тут сроду не будет нормального производства, технологические решения сырые, руководители саботируют… Хочу назад, на Урал, где я уже 11 лет проработал директором. Не нужно мне ничего, и все. В общем, проявил минутную слабость. А тут как раз пришла пора идти в горком на утверждение выговора по этой аварии. Я иду. И чувствую, что разговор идет такой, сдержанный. Выговор как будто не вытанцовывается. Даже удивительно. Потом мне передали, что первый секретарь обкома партии Муравьев сказал, чтобы меня оставили в покое и дали разбираться на заводе самому. Я теперь думаю, что ему звонил Овчинников из ЦК и просил об этом. И вот уже 20 лет меня не трогают. Правда, и партийных органов в прежнем понимании уже много лет, как нет. Ну, есть зато другие…

И еще в те времена, после 1987 года, была одна интересная система: избирать руководителей. Завод, правда, уже стал налаживать производство, процесс прошел. И, значит, идут выборы директора завода на альтернативной основе. Кандидатов было   четверо, и я в том числе. Собрание в Комсомольском районе, в актовом зале. Была там и наш журналист, Софья Александровна Бикитеева. Она, кстати, тогда активно действовала за другого кандидата, не за меня. Но я никогда ей ни слова не сказал, и сейчас она уважаемый на заводе человек, редактор заводской газеты «Волжский химик». Вообще мои оппоненты тех первых смутных лет, те, кто умеет работать, они всю жизнь на заводе трудятся и, по-моему, своей жизнью довольны. Ну, да ладно.

И вот идет голосование. Голосуют тайно, без отлучки из зала, чтобы все были на месте. И решили тут же, в зале открыто подсчитать голоса. В общем, полная демократия без предела. Не скажу, что мне было очень уж уютно. Я же понимал, что нажил себе достаточно врагов.  Ну, голосование, подсчет, и у меня – перевес в 10, по-моему, голосов. Для состава голосовавших это было немало, убедительно. Так что я с тех пор – 20 лет избранный директор.                      

           Одному своему конкуренту на пост директора, очень хорошо выступавшему с программой всяких улучшений на заводе, я вскоре предложил реализовать свои планы, пойти в строительное подразделение на 250 человек и строить объекты хозспособом. Мы дали им самостоятельность, оформили юридическое лицо. В итоге все растащили, разворовали, развалили. Они разбежались кто с грузовиком, кто с трактором, кто с экскаватором. Так что языком плести – это одно, а делать – совсем  другое. Через два года я этому коллективу предложил вернуться, но с одним условием: со всей той техникой, что они разворовали. Те, кто вернулись, они и теперь работают. А мы судиться с руководителем не стали, подумали, да Бог с ним. Говорят, он сам разорился, и дело его жизни кончилось ничем. А как хорошо обещал красивую жизнь на том собрании в 1987 году…