ТАТЬЯНА РАСТОРГУЕВА:

«МНЕ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ УВИДЕТЬ КОРАБЛЬ У НАШЕЙ ЭСТАКАДЫ»

Татьяна Дмитриевна Расторгуева, начальник цеха экологической безопасности Корпорации «Тольяттиазот», знает все об экологии в Тольятти, а также в районе поселка Волна на Таманском полуострове и в море у мыса Железный Рог на глубине бухты, где будет работать новый морской порт Тамань. Мы попросили Татьяну Дмитриевну припомнить, как начиналась работа, получившая в конце 90-х годов такой громкий резонанс, не утихающий до сих пор.

— Итак, Вы включились в эту сложную работу…

Я была начальником сектора охраны окружающей среды, когда подключилась к работе по решению вопросов экологии на строительстве порта Тамань (тогда порт «АМОТоАЗ»). Декларация о намерениях была уже готова, но еще не подписана, а только согласована на уровне ответственных структур Краснодарского края. С ней надо было выходить на государственную экологическую экспертизу. У меня уже был небольшой опыт общения с этими управлениями, и Виктор Назарович Пащенко предложил мне подключиться к этой работе. Первую экспертизу мне поручили в 1998 году.

Экспертизу делала та же организация, которая готовила ТЭО. Но ТЭО получилось неудачным, и его переделали в Декларацию о намерениях.

Наше первое согласование мы получали именно на этот вариант. В нем были представлены варианты транспортировки аммиака до поселка Волна. Хочу отметить, что в то время отношение к нам, тольяттинцам, со стороны руководства Краснодарского края было вполне лояльным. Чтобы снять начинавшееся «экологическое напряжение», Махлай придумал и организовал несколько чартерных рейсов Краснодар — Тольятти. К нам, в Тольятти, и на Одесский припортовый завод привозили казаков, активистов («зеленых», экологов) и представителей федеральных служб. Приезжали к нам и профессионалы из специализированных лабораторий: с замерами на склад аммиака. Были, конечно, и в Тамани отдельные вспышки протестов, недовольства. Их источником, похоже, служили личные интересы и амбиции людей «со стороны» из неких организаций. Но в те времена мы прошли этот этап нормально.

Когда мы начали процедуру утверждения экспертизы, тот уровень воздействия на окружающую среду (ОВОЗ), который у нас был указан, считался нормальным, в пределах норм. Но документы в Москву я возила тогда довольно долго. В то время Махлай мне очень помог. ОВОЗ — обязательная часть, которая и сейчас требуется при экспертизе. Она у нас была слабая для ТЭО. Я возила ее в Управление госэкспертизы в Москве… Но утвердить ее никак не получалось. Первые слушания проходили, когда командовал Чигасов Геннадий Харитонович, при котором шло становление этой госэкспертизы. Мне очень понравилось, как он начал заседание на первом этапе слушаний. Он сказал, что мы должны бороться за сохранность окружающей среды и не допускать нарушений. Но призывал при этом не забывать, что все мы — люди «государевы», то есть, должны и об интересах государства беспокоиться. А портов у нас нет. Этим он задал направление. Хоть там и был один «смутьян», который все время выступал против нас, но тогда все прошло единогласно. Но во второй раз у меня так не получилось. Помню, прилетела я из Москвы в выходные дни, пришла к Валентине Алексеевне Семеновой в понедельник и сказала ей, что не знаю, что дальше делать. Это как сдавать экзамены: если пойти на экспертизу неготовой и провалить ее, то второй раз выходить всегда трудно. Она меня внимательно выслушала и, как профессиональный строитель, сразу поняла, что к чему и как. И это она посоветовала мне подойти к Махлаю. Я так и сделала: все ему рассказала, и он предложил встретиться с серьезными специалистами по промышленной экологии. Мы отправились к Любови Владимировне Бычковской, кандидату наук, директору проекта в компании «Экоцентр МТЭА» Международной топливно-энергетической ассоциации. И еще я попросила пригласить Чигасова, также присутствовал Макаров. Все это происходило в 2002 году. Компания Бычковской только что сделала экспертизу для проекта Сахалин-1. Их люди были не только прекрасными специалистами, но и умели грамотно преподнести свой труд. Махлай приехал, посмотрел, поговорил с ними. Они назвали цену, и Махлай, не «торгуясь», сказал: дальше будете работать вы. Мы задержались с проектом почти на год, пока «Экоцентр МТЭА» разработал и согласовал для нас вопросы охраны природы.

Известно, что экология, как затратная статья, не приносит дохода. «Доход» от этой статьи выражается в том, что мы можем избежать каких-то штрафов или минимизировать платежи. А в целом это все — деньги, деньги и еще раз деньги. Мы, экологи, только и просим что-то у президента компании. Я бы не сказала, что у нас стопроцентное выделение средств, но, по крайней мере, на крупные объекты, такие как Темрюк, деньги даются. К 2003–2004 году мы получили все согласования, тормозилось только получение решения по второй части Декларации о намерениях.

Санитарные службы опасались, что мы «накроем» своими выбросами поселок Волна. Тогда мы вместе с компанией «Таманьнефтегаз» разработали проект совместной санитарно-защитной зоны. Мы сложили все наши выбросы с выбросами «Таманьнефтегаза», и по новым правилам сделали дорогостоящую работу по оценке риска для здоровья людей. И в принципе мы доказали, что не накрываем и не затрагиваем поселок Волна своими выбросами.

Я вообще не надеялась, что Владимир Николаевич пойдет на такие большие траты. Начиная с нашего первого выхода на эти экспертизы, у Махлая была такая установка: никому из экспертов ничего «в карман» не платить, чтобы никаких разговоров о подкупе не возникало. Но делать надо все так, чтобы ни один сторонний эксперт не мог к нам придраться. Выходя на вторую стадию согласования, мы знали, что в среде казачества есть и сторонники, и противники, и ожидали, что будут трения. И когда мы вышли с нашими документами на первые чтения, специалисты в Москве сказали мне, что наша документация по ОВОЗ слабовата и подсказали, что еще нужно добавить, хотя по закону этого не требовалось.

При процедуре окончательной экспертизы, нам сказали, что с таким количеством согласований к ним не приходила еще ни одна организация. А мы, заранее предполагая, что у нас будет много противников, прошли все мыслимые проверки и согласования. Мы разработали спецтехусловия у пожарных — они разработали нам свои.

В 2003 году мы поехали на экспертизу: были я, Виноградов, Макаров, сам Махлай и приезжал также заместитель главы администрации Темрюкского района. После заседания, при объявлении результатов было отмечено, что крайне редко руководство большой компании так корректно ведет себя с экспертами. Но это, прежде всего, была заслуга Махлая. Он задает тон не только в технологиях и направлениях инвестиций, но и в том, что называется деловым стилем. Порядочность во всех делах — вот наш деловой стиль.

Я вообще считаю, что будь Махлай здесь, в России, все дела наши шли бы быстрее. Когда мы готовились ко второй экспертизе, он был в Тольятти и практически каждый выходной собирал совещания наших рабочих групп. Все отчитывались перед ним, кто что сделал, кому кто или что мешает. Все решалось очень быстро. Во-первых, у него власть и, во-вторых, все вопросы, связанные с деньгами, решались очень быстро: да-да, нет-нет.

Понимаете, команда от первого лица — это команда. Например, он дает команду по телемосту. Потом выясняется, что для того, чтобы эту команду выполнить, мне что-то нужно. Я пишу служебную записку, ее пересылают ему. Может быть, что-то я не так объяснила, что-то он не понял и начинается хождение «служебок» туда-сюда. Во времена «контактного» управления со стороны Махлая я не злоупотребляла обращениями и просила его внимания к себе только тогда, когда выход на него был последней мерой. И он ни разу нам не отказал. Со мной ни разу не было случая, чтобы я просила деньги, а мне не дали. Я всегда сопровождала свои просьбы приложенными документами, чтобы было ясно, что я прошу не просто так. И когда приходят от него бумаги (это и сейчас так), все они исчерканы. Видно, что он всегда все читает: где-то подчеркнуто, где-то стоит вопросительный знак. Уникально его умение так детально работать и с документами, и просто со служебными записками.

Бывали случаи, когда недоброжелатели, завистники и просто какие-то незнакомые с сутью дела люди поливали его грязью (последние — заочно, не зная, о ком и о чем идет речь). К нам в Тольятти приезжала команда из Краснодара во главе с вице-губернатором Ивановым. В ней были экологи, специалисты из разных лабораторий, которых мы водили на склад аммиака. Мы им говорили, что самый чистый — это склад аммиака, потому что там особый режим. В порту были уже новые цистерны для аммиака, с более надежной защитой. Мы водили лаборантов на свой склад аммиака, они ставили свои приборы, операторы возле изотермических емкостей снимали все это на видеокамеры, чтобы показать, что нет ничего негативного.

— В общем, Вы не на словах, а на деле показывали, что и как у вас с охраной окружающей среды. И какой была реакция?

Начальником отдела экспертизы в Ростехнадзоре была Гетлинг Людмила Александровна. Впоследствии она с восторгом вспоминала свой визит в Тольятти. Мы показали ей завод, нашу лабораторию, оборудование, соцкультбыт. И она сказала: «Что же мы так сопротивляемся? Такие люди, так серьезно подходят к делу. Почему мы не хотим их к себе пускать?» Конечно, это все опасно. Но, если работаешь нормально, ничего не случится.

— Давайте вернемся еще раз во времена написания ТЭО. Были Вы у Бычковской. Они взялись дорабатывать ТЭО, и что дальше по Вашей линии происходит?

Они блестяще сделали свое дело и закончили Декларацию. Она называлась «Декларация промышленной безопасности» и входила в ТЭО строительства перевалочного комплекса аммиака, как его составная часть. И еще был раздел «Декларация промышленной безопасности», которая участвовала в согласовании проектов. На этапе процедуры в Министерстве мы имели более 50 приложений к этим проектам, которые делал для нас Институт океанологии, филиал Южный. Там создали компьютерное моделирование волновых режимов и делали проект.

Но мы не получили его утверждения, потому что у нас не было согласования на этот проект. А согласования мы не получили по той простой причине, что у нас не было отвода земли. И берегоукрепления не было. Я писала, что берег рушится, что он передвигается к поселку, и мы согласны вести работы, вложить деньги. Все удивлялись той протяженности берега, которую взял на себя Махлай. Ведь порту нужна фиксированная длина, а мы взялись укрепить берег по полосе прибоя в обе стороны от порта, чтобы потом не было беды не только нам, но и жителям поселка Волна. И все равно нам не давали разрешения.

На мои письма из краевых организаций отвечали, что они этими делами не ведают, и присылали письма с описанием экспертизы, которую мы должны пройти. Когда была там последний раз, смотрю, а на берегу то, что сделано, уже потихонечку подмывается и рушится, и никому до этого нет дела. Мы писали в Администрацию края, мотивируя, что это укрепление берега не только под строительство, а для вашего же блага. Не хотят и все тут. Так наш проект и завис.

— И вот Вы прошли экспертизу проекта…

Да, мы прошли госэкспертизу. Все 21 человек дружно проголосовали «за». Было все сделано достаточно капитально. И началось строительство.

— А Вы продолжали исполнять свои функции?

Да, параллельно шла разработка новых деклараций. Кроме аммиака, в декларации вошли зерно, метанол, сыпучие удобрения и нефтепродукты. То есть, 6 миллионов тонн оборота в год вместе с аммиаком. А вначале было два миллиона. Он, Владимир Николаевич, уже утроил мощность порта. Но тогда мы споткнулись на несогласовании с СЭС, по причине отсутствия объединенной защитной санитарной зоны, которую нужно было делать вместе со всеми инвесторами. А в то время их уже объявилось ни много ни мало, а 12 или 13 компаний. Ну, объявились и объявились. За это же им платить не нужно. А порядок такой, что мы вместе с этими инвесторами должны были создавать объединенную защитную зону. Нам-то ясно, что ничего эти компании делать здесь не будут, просто «застолбили» себе участки, но нас заставляли ждать. Точно так же, как и в первый раз, не брали наши документы на экспертизу, потому что «Таманьнефтегаз» задерживал.

Я говорила на комиссиях, что если мы пришли первыми, то пусть нас на комиссиях рассматривают первыми, а те, кто пришел после нас, пусть доказывают свое право «посадить» свои площадки рядом с нами. Мы же не можем всех ждать. Мы долго ждали — никого нет. Пока инстанции не согласились признать, что реальных инвесторов пока два. Остальные просто «забили» место, даже, по-моему, торги какие-то там начались. Кто-то даже строит мини-гостиницу рядом с нашим АБК, и никто не боится якобы плохой экологии. Мы же, в конце концов, берег-то укрепим, и все оборудуем. И придут новые инвесторы или владельцы земельных наделов на все готовое.

— Итак, споткнулись Вы на определении объединенной санитарной зоны…

Да, споткнулись мы на этой санитарно-защитной зоне. Махлай и сам считает, что если ждать всех согласований, то никогда ничего не построишь. Все быстро дорожает, и идея теряет смысл. У нас была ситуация, когда Администрация края разрешила параллельное проектирование, но прокуратура отменила это решение. В 2005 году у нас вообще изъяли разрешение на строительство хранилищ и терминалов отгрузки аммиака. Это было решение Администрации края. То есть, сначала экспертизу не давали сделать, а потом уже остановили проект из-за ее отсутствия — получился замкнутый круг. Мы тогда остановили стройку, законсервировали метанол, зерно, сыпучие материалы. Виноградов разрабатывал меры по консервации этих объектов. Мы срочно стали собирать бумаги для инспекции по поводу того, что у Администрации нет возражений по аммиаку. Я ездила в Санэпиднадзор, и экологи выдали заключение, что вопросов по аммиаку нет и можно строить.

— А как было с помощью, выделением средств и тому подобным для местных структур, что так любят получать «на местах»?..

Махлай говорил и говорит так: деньги ради денег — я никому не даю. Давайте мне конкретно какую-то работу, которую мы оплачиваем. Все автобусы, которые там бегают, — наши. Ремонт больницы — это мы. Прокладка газопровода в поселке Волна — это от нас. Но все эти благодеяния, похоже, нигде и никем не учитываются. Но такова позиция Махлая. У него старая закалка. Он всегда говорит: «За что я должен платить? Я строю для страны за свои деньги. Я ничего ни у кого не беру».

Ну и дальше начались все препоны, хотя по аммиаку у нас все было нормально, и все экспертизы были проделаны. Единственное, что нам не останавливали — это строительство эстакады. Экспертиза была, и лицензию мы получили. Когда в 1998 году я приезжала в Минприроду, мне говорили: какая лицензия, Вы ведь еще ничего не строите? А это было старое положение о лицензировании, подписанное неким Орловым. Но! Когда мы начали эстакаду строить, у нас уже было ТЭО и заключение Госэкспертизы, была лицензия на строительство в море эстакады от Минтранса. Эту лицензию местная власть никак не могла отнять.

В частной беседе Чигасов предложил нам начать мониторинг воздуха и моря. Сейчас это везде практикуется до начала строительства и эксплуатации объектов и после пуска комплекса. Это был мудрый совет. Существует Учебный и научно-исследовательский морской биологический центр –ведущая организация по морской среде. Они ведут для нас мониторинг морской среды, начиная с 1998 года: осадки, планктон, рыбные запасы. Это дорогостоящая работа, но мы ее оплачиваем ради того, чтобы получить верные результаты, чтобы мы могли показать их специалистам по рыбоводству и те увидели, что от нас нет вреда рыбным запасам. Мы начали этот мониторинг и ведем его регулярно до сих пор. Теперь у нас есть официально подтвержденная база данных, и мы всегда можем сравнить данные 10-летней давности и, допустим, 2010 года.

В 1998 году не существовало утвержденной официальной методики. Бычковская подсказала мне запросить у специалистов, какую методику лучше использовать. Я обратилась в ведущий институт по рыболовству, чтобы нам подсказали, какую утвержденную методику мы можем использовать. Мне ответили, что такой методики нет, и можно считать по мониторингу. Мы до сих пор этим пользуемся. И этим мониторингом мы отчитываемся перед «рыбниками». Правда, мы заплатили за ущерб при строительстве эстакады. Потому что все равно муть поднималась. А сейчас стоит эта эстакада, и никакого ощутимого вреда от нее нет. Стало быть, какой ущерб мы наносим? Никакой. На второй стадии строительства эстакады мы подкорректировали свои действия уже с учетом рекомендаций «рыбников». У нас было разрешение Минтранса на водопользование, была экспертиза, и строительство эстакады не останавливали.

— Да уж… Бурная у вас, экологов, жизнь была. Да и, наверное, остается?

Я сейчас прилетела из Краснодара, где получила лицензию еще на три года. Сейчас у нас все хорошо по моей части, и я с энтузиазмом смотрю в будущее. Считаю, что мы прорвемся. Следующий этап — мы будем заниматься зерном, метанолом.

Я по натуре оптимист, и мой оптимизм меня никогда не подводил. Я считаю, что мы пробьемся. Сейчас мы заканчиваем строить очистные сооружения, которых на берегу на ближайшие километры вокруг нас не наблюдается ни у кого больше. Это настоящие современные очистные сооружения для стоков. Они намного мощнее, чем нам надо. Это сделано специально — с запасом. У Махлая во всем гигантские подходы, плюс, учитывая, что там будет строиться что-то еще. Я была на месте, смотрела старые очистные сооружения: у всех остальных просто «допотопные» отстойники. А у нас все суперсовременное — с ультрафиолетовым обеззараживанием.

— Радоваться бы местным жителям, а вам по-прежнему — «палки в колеса».

По большому счету, все у нас делается в рамках закона, в соответствии со всеми требованиями. Но тут идет своя игра, политико-экономическая, я так думаю. Когда бываю в Краснодарском крае, всегда очень интересно смотреть по телевидению, как «поет» о своих заслугах Администрация. Форумы там проводятся постоянно, они и говорят, мол, такая радость, что Вы пришли в край, мы привлекаем инвестиции. Ткачев только об этом и говорит. Я вот и думаю: а зачем ожидать новых инвесторов, когда мы уже здесь? Мне совершенно непонятна позиция, когда упираются руками и ногами, лишь бы вытолкать нас, инвестора, взашей.

А ведь наш порт может пригодиться стране еще в одном аспекте. В прошлом году в Москве было принято августовское постановление о развитии портов. И ведь к нашей эстакаде, там, где 12 метров глубины, любой военный корабль пришвартуется при необходимости. Об этом пока никто не думает и не говорит. А ведь это правда.

— Я смотрю, энтузиазма у Вас не убавляется?

Я оптимистка. По работе почти не вылезаю из командировок. Особенно, когда получали прошлую лицензию, подолгу сидела и в Краснодаре, и в Москве. Все ходила по инстанциям. Мне очень хочется увидеть корабль у нашей эстакады. И хотя у меня возраст пенсионный — 60 лет, и уже можно отдыхать, но мне так хочется увидеть в нашем порту корабль моей мечты.


ВСТУПЛЕНИЕ НАЧАЛО НАЧАЛ КАРЬЕРА СТРОЙКИ БОРЬБА ПУБЛИКАЦИИ НАГРАДЫ

Владимир Николаевич

Махлай

Вступление

Начало начал

Награды

Карьера

Стройки

Борьба

Публикации

Влади́мир Никола́евич Махла́й (род. 9 июня 1937, Губаха, Пермская область, РСФСР) — российский инженер, экономист, крупный предприниматель.

Основной владелец компании «Тольяттиазот», почти пятнадцать лет занимал должности президента и председателя совета директоров корпорации, но в мае 2011 года отошёл от дел.

Общение - жизнь!

Контактная информация: vnmgubaha@gmail.com