ПЯТИЛЕТКА ВТОРАЯ. 1990-1994 гг.

-- Так вот заканчивались 80-е годы, в стране веяло нехорошими тенденциями, я вообще понимал, что лучше не будет, будет только хуже. И в этих ожиданиях задумался о нашей судьбе. Завод сидит  на двух трубах: одна, входящая,  – газ, а другая, выпускная, – аммиак. И если отключить одну из них, то нам конец. Уже с 1987 года мы строили жилье для заводчан. Это было мое главное условие при  назначении на должность. Тем более, что Куйбышевский азотный завод при  разделе производственного объединения лучшие «куски» забрал себе: жилые дома, базу отдыха, медицинские учреждения. Я попросил министра выделить ТоАЗу хорошие деньги на жилье и социалку. И получил их.

Но мировые цены на нефть падали, госбюджет нищал, финансирование нам, как и всем, вскоре стали урезать. Тогда мы решили строить дома хозспособом. Тем более, что уже 10 лет стояли готовые фундаменты под жилые дома, но никто ничего там не строил. Я решил: возьму-ка я эти фундаменты и начну строить. Потом посмотрел, каково это, выбивать дефицитный кирпич, и поехал на кирпичный завод «брать» там один цех, пятый. Директору пообещал во всем помогать, оборудую бытовки, буду ремонтировать технику, поддерживать и рабочих, и всех. Это чтобы он нам давал кирпич без задержки. И мы стали получать, фактически, свой кирпич. Но не постоянно. Я приеду – он мне грузит. Я уеду – он грузит другим: очередь же была страшная. Но я же не могу на кирпичном заводе целыми днями сидеть. А директор еще пуще: стал просить, чтобы я ему выбивал в правительстве поставки необходимого оборудования. И я ездил поначалу в Казахстан, где это оборудование делали. Ну, это уж было слишком.

     И я решил строить свой кирпичный завод. Тогда в стране кирзаводы строили по две пятилетки. И это меня не устраивало. Мне нужно было сделать завод быстро и качественно. Всю Европу облетел, смотрел, где  какие заводы выпускают, где меньше механики, чтобы с ремонтами оборудования не мучиться. Посмотрел, что выпускают не только кирпич, но и черепицу, и глазурованную плитку, и фритту, и санфаянс. У меня глаза горели, я был просто воодушевлен этими возможностями. В итоге остановил свой выбор на испанской фирме «Аджимак».

В министерстве удобрений и сам министр Ольшанский, и его финансисты тогда сильно меня невзлюбили: мы же химики, а я прошу 9 миллионов долларов на кирпичный завод. Это еще что такое?!  До сего дня на нашем заводе никто не знает, как же я унижался в Москве, выпрашивая эти гигантские по тем временам  средства. Как я умолял министерских чиновников поддержать мою просьбу. Мне предлагали за треть испрошенной суммы купить завод в одной братской соцстране. А я возражал: они на БАМе 20 заводов построили, и ни один из них не работает… Короче, после всех хождений по кабинетам и дискуссий мне все-таки разрешили закупку в Испании - непосредственно технологии и оборудования на 7 млн. долларов,  а в Канаде – модуль под производство на 2,8 млн. долларов. Завод получился на славу, и сегодня он – лучший и в городе, и в области. А может быть, и в стране. И окупился он уже трижды. Мы теперь вторую очередь готовимся сдать в эксплуатацию, будем выпускать 120 млн. шт. кирпича в год.

Когда нужно было подбирать управленца для строительства завода, я опять – за Германа Дмитриевича Скрябина. Говорю ему: давай с тобой построим этот завод, кирпичный! Провели мы изыскания, нашли, где есть хорошая глина и ее много. Попросили у колхоза землю, 5 гектаров, и нам ее выделили под обещание построить в деревне кирпичную баню, поскольку у них была  эта проблема. Так мы за шайки-лейки «посадили» завод по месту. А баню им, кстати, построили на загляденье из нашего же кирпича. Им теперь на сто лет хватит. Там же мы просили расширения под производство черепицы и плитки, и они, зная нашу порядочность, нам все давали. Завод мы построили за 18 месяцев. Даже мои недоброжелатели нам аплодировали. Мы тогда тем, кто участвовал в строительстве,  в зависимости от степени участия выдали премиальные кирпичом для дачного строительства  от 5 до 10 тыс. штук и по символической цене. Налоговикам тогда это не понравилось, мне пришлось разницу в цене взять на средства завода. Сейчас бы и вовсе посадили бы как врага народа. У нас же сделанное людям добро не остается безнаказанным…

Правда, пришлось уже несколько директоров сменить. Мы заводу дали самостоятельность, а как самостоятельность – так некоторых наших людей, и снабженцев, и сбытовиков тут же заносит: направо-налево, себе в карман и так далее. Я ведь людям все равно доверяю, но многие «кинули» компанию на огромные суммы и попрятались, не можем достать.

Вот такими были эти наши годы. Развитие таких «непрофильных» производств не было нашим капризом. Я чувствовал, что газовики скоро «займутся» нами. И они занялись. По оплате газа у нас тогда были долги, а наша труба, длиной 2 км., отходила от ГРС и врезАлась в завод. Мы переводили высокое давление на низкое, необходимое нам по технологии.  Тогда, в 1992 году,  «Самарарайгазом» была создана фирмочка «Волгапромгаз» и они решили у нас эту трубу, двухкилометровую, забрать. Год ходили и просили им эту трубу отдать. Мои главбух и главный инженер все меня просили: Владимир Николаевич, давай им эту трубу отдадим! У нас по оплате долги, они нас лимитируют по газу, мол.    И сами газовики чуть ли не на коленях умоляли: Владимир Николаевич, да зачем тебе эта труба, ты будешь в полном порядке, поставки будут бесперебойными, мы не подведем!    

             И, наконец, я решился. Труба-то нам стоила копейки. И положительное решение было принято. Но очень скоро я об этом пожалел, и очень сильно. Очень скоро они, газовики, взяли нас « в клещи», стали диктовать свои условия. Я еженедельно был у них «на ковре» просителем, а сами они буквально  обогатились на этой коротенькой трубе. А что они творили по технологии – это не описать: снижали давление,  останавливали подачу, что приводило к остановам нашего производства. Они теперь диктовали нам свои условия, и я шел, унижался, просил то, что еще недавно принадлежало нам. Помню, был тогда юбилей у одного газового начальника из Самары. Он сидел на сцене, как царь на троне и ему целый день подносили подарки и говорили лестные поздравления. И я тоже сидел весь этот день в зале и смотрел на все это безобразие. Было стыдно и горько. Страна-то в это время голодала, в промышленности была полная разруха, а он вот так шиковал. Стыдно было, стыдно. Встать бы тогда и уйти, хлопнув дверью, но я не мог. И не потому, что характера не хватало. Мой характер тогда и в Самаре, и в Москве уже хорошо  знали, я паинькой никогда не был, если речь шла об интересах производства. Но у меня за спиной был наш завод, тысячи рабочих, инженеров, управленцев. Нет, я не мог дать себе волю. Сидел и молчал.

Но наши злоключения на этой трубе не закончились. Мы подписали десятилетний контракт на поставки газа. Два года работали более-менее ритмично, а на третий год нам 40% поставок газа срезали. Один раз остановили подачу  на целых две недели. Это был ужас и кошмар. Газовики подождали-подождали, ситуация тупиковая: мы молча терпим, они денег за поставки не получают… Меня-то поддерживал кирпичный завод, с его выручки мы могли и полгода жить. Короче, никуда я не пошел клянчить, но газ нам дали. Вот такие у нас случались тихие войны.

Эти злоключения не закончились в те годы, они и теперь для нас – большая головная боль. И еще я понял, что судьба химической промышленности в России сегодня мало кому интересна так, как она в свое время была важна Кастандову, Петрищеву и другим большим руководителям, создававшим и укреплявшим эту промышленность в 60-70-е годы.

Поэтому мы, понимая, что не удержим предприятие только на двух трубах, развивали другие производства. Установка мной была дана такая: нас могут вообще от трубы отключить, но заводчане не должны остаться без куска хлеба, пока мы с инстанциями будем решать свои проблемы.

Однако я продолжал думать, как исключить промежуточное, самарское звено, из схемы газоснабжения завода. И придумал: решил перейти  на газ высокого давления, 30-40 атмосфер. Одновременно мы бы освободились от необходимости содержать и обслуживать питательные насосы. Внешне идея была простой: дать на завод газ из магистральной трубы. Но, во-первых, от магистральной линии «Газпрома» нужно было протянуть линию длиной 12 километров, а во-вторых и главных, нужно было переделывать технологию производства. Ведь до той поры мы брали коммунальный газ низкого давления,  и питательными насосами поднимали его уровень до необходимого для ведения процессов. Короче, трубу за год проложили, эпопею в московских кабинетах с ее подключением прошли, и газ пошел. Причем, газ не коммунальный, а природный.

     Когда это в  самарском «Волгапромгазе» узнали, у них началась истерика. Они как раз решили пересмотреть цену на газ. А нас-то их решения теперь не касались. Что же там началось! По сути, они лишались очень больших средств: ведь потребляли мы газ сотнями тысяч кубометров круглые сутки и давали им огромные дотации, которые при перекрестном финансировании позволяли держать цены на коммунальный газ в определенных рамках. В местной прессе расписали меня, как матрешку. Мол, это по вине Махлая мы вынуждены поднять цены на газ. А что Махлай? Я должен был подумать о своем предприятии, о своем коллективе. Я и думал. Зато в результате мы стали фактически не зависимы ни от Самары, ни от Одессы, куда шел наш трубопровод. Там, в Одессе, тоже умели  и умеют «выкручивать руки», и мы к этому были уже в 1994 году готовы: у нас были запасные непрофильные производства, позволявшие нам выживать в любых  условиях.

          Но поездить мне в Украину с 1991 года пришлось немало: страны наши отделились друг от друга и многие это поняли как сигнал к нарушению своих обязательств. А труба была нашим единственным маршрутом на экспорт. Когда же мы стали работать цистернами, у нас их в Горловке, Северодонецке попросту воровали. Что творилось с урезанием квот на прокачку, с ценами за транспортировку, описать не могу. Тогда поехал в украинское министерство, стал уточнять схему формирования цены. А мне один замминистра говорит: вот я вчера был на рынке, кур покупал. Мне говорят: цена – 20 долларов. Хочешь – плати, хочешь – иди. И добавил, куда его послали. Это, говорит, рынок, цены на нем не корректируются из министерства. Понял? Я ответил: так точно. Ушел, и больше по этому и другим вопросам в министерства не обращался. Потому что понял еще и то, что надеяться теперь не на кого, нужно своими силами выходить из положения. Тем более, что в России, в Минудобрении, после приватизации на нас всех и на меня лично вырос большой зуб из-за того, что мы не допустили, чтобы наш контрольный пакет акций попал министерским в руки. Они же себя мнили хозяевами отрасли, а тут такой  завод ускользнул от них. Да плюс еще и руководство Самарской области, видя, что завод ритмично работает, дает неплохие поступления налогов в областной  бюджет, решило не отдавать в Москву 20% акций, как это было положено по тогдашним нормам. Эти 20% оставили в управлении  завода на 3 года. А после этого этот пакет акций согласно положению выставили на аукцион. Его выкупили участники, а в Москву, министерским, ничего не попало. Уже на другой день после аукциона я сидел в кабинете у ответственного министерского чиновника и отвечал на вопросы, как такое могло случиться. И в конце разговора мне сказали: люди заводские тут не при чем, ты лично будешь отвечать за сделанное. И угроза эта с 1994 года  исполняется четко: все проблемы завода с внешним миром, фискальными органами, органами федеральной исполнительной власти инициируются бывшими высокопоставленными чиновниками Минудобрений, которые еще надеются отыграть все назад. Но мы им завод и тогда не отдали, и теперь, тем более, не отдадим.